понедельник, 28 марта 2011 г.
Притча про рай и ад из Анхеля
Притча про Ад и Рай из "Схимника" Анхеля де КуатьеНе знаю, насколько тебе понравится мой ответ, Данила, но я снова расскажу историю, — сказал Андрей। — И опять про ад। Точнее — про ад и про рай. Говорят, что один человек мучился вопросом — стоит ли рай того, чтобы стремиться в него попасть?«Мы же не знаем, чего нам ждать от за¬гробной жизни, — рассуждал он. — На¬верняка о ней никто ничего не знает».И все люди смеялись над этим человеком.«Ты сумасшедший! — говорили одни и кру¬тили пальцем у виска. — Конечно, стоит, ведь это рай!»«Ты все равно этого не узнаешь, — со¬чувственно разводили руками другие. — Что¬бы узнать это, надо умереть».«Какая разница? — заявляли третьи и фыр¬кали. — Человек об этом не должен думать! Совершая благие поступки, нельзя думать о награде. Мы должны просто служить своему Господу, и все!»В общем, никто не поддержал этого пыт¬ливого человека. Но Господь отнесся к его вопросу с пониманием и сочувствием. Коман¬дировка была оформлена, и наш герой увидел ад и рай еще до своей смерти.Когда он вернулся, его немедленно обсту¬пили первые, вторые и третьи:«Ну, что, паж?!» — спрашивали они.«В аду я застал такую картину, — при¬нялся рассказывать им этот человек. — Длинный-длинный стол. За ним друг на¬против друга сидят люди. Множество лю¬дей. Стол заставлен яствами — красивыми, аппетитными! Такими, каких я в жизни не видывал! Ароматы и запахи щекочут нозд¬ри, слюни текут по подбородкам. Но не¬счастные грешники не могут съесть даже крошки! Они ужасно, нестерпимо голодны, они пожирают еду глазами. Но и только... Так что правду говорят: за грех мы обрече¬ны на вечную муку!»«Какой ужас! Какой ужас! Но почему же?! — спрашивали первые, вторые и тре¬тьи. — Почему эти несчастные не могут от¬ведать яств со стола?!»«Все очень просто, — ответил человек. — Их руки не сгибаются в локтях, они словно одеревенели. Как ни старайся, с такими рука¬ми крошки в рот не положишь!»«Ааа, точно...» — понимающе ответили первые, вторые и третьи, и уже через мгновение с живым интересом принялись расспра¬шивать путешественника о том, что он видел в раю.«В раю я увидел ту же самую картину>>, — невозмутимо ответил тот.«Как ту же самую?॥ — люди не поверили своим ушам. — Не может быть!»«Может! Я вам правду говорю! Тот же стол, люди так же сидят друг напротив друга, те же аппетитные яства...», — отвечал человек.«Но, значит, у них сгибались руки...», — предположил кто-то из слушателей.«Нет, не сгибались», — пожал плечами человек. «Ну, значит, они просто больше не ис¬пытывают голода», — предположил кто-то другой.«Нет, они испытывают голод. Еще ка¬кой!» — ответил человек.«Так значит и в раю, человек испытывает муки...» — решил еще кто-то, и с ним все согласились.«Нет, не испытывает», — отрицательно по¬качал головой человек.«Но как же такое может быть! — взмоли¬лись люди. — Ведь все то же самое, что и в аду!»«Да, — согласился человек. — Только в раю они кормили друг друга...»— Они кормили друг друга, — повторил Данила. — Да, все правильно. Это вторая Скрижаль.
четверг, 24 марта 2011 г.
Проклятые кнопки
Раздолбанные в щент две мои половинки
Рухнули наземь черно - белыми крупинками...
Я нанизываю их на ожерелье пальцами - тростинками
И сдуваю с тусклых бусинок траву -былинку...
Видимо, не только у меня бывает разношерстное настроение
Оно бывает еще у залипающих кнопок। Фиг с вами। Не хотите
пахать। Я все равно будут барабанить по вам। Нравится вам иль нет।
БЫЛО б что печать...
Мне страшно всякий раз брать в руки кисть। Для меня - это мука।
Все внутри сжимается। Страх держит меня в своих цепких объятиях।
Страх, что не поймут, страх, что не понравится преподавательнице।
Хотя она всячески пытается меня раскрепостить। Господи, даруй мне,
утраченную еще в детстве, свободу। Дай мне силы быть верной своей
мечте। Не разменять ее на тщеславные тщедушные ужимки Страха...
В районе десяти лет у меня была проблема: я отказывалась от сладости।
Была ломка। Снимала ее тем, что подносила конфету, разворачивала
и токсикоматично затягивалась тягучего мускуса ароматом। Не всегда мне удавалось
просто затягиваться। Срывалась। Там было десятки раз। Свобода пришла
тогда, когда я спокойно могла разворачивать и даже прикусить -откусить।
в гостях। С искусительно приторной шоколадностью покончено।
Но это просто конфетная дешевая доступная сладость।
Чего же я боюсь? Чего я хочу?
Я хочу успеть сделать то для чего пришла। Давит грузовиком незавершенность।
Мучит видимая конечность в бесконечности।
Боюсь эффекта творческого отката।
Качели, что раскачивают из Бессмертной Красоты в - Мрак।
Мой вестибюляторный аппарат едва выносит , долбающую в виски, амплитуду...
Почему я боюсь взять кисть? Потому что я боюсь себя। Себе я научилась лгать।
Красиво, пошло, разворачиваясь на полном ходу на сто восемьдедесят градусов,
врезаясь в трамплины разочарования। Но картина не лжет। Самый верный способ
понять себя либо другого человека - дать ему разноцветные карандаши...
Так чего же я боюсь или хочу? Увидеть свое отражение, что в силе разрушить представление о себе самой...
Рухнули наземь черно - белыми крупинками...
Я нанизываю их на ожерелье пальцами - тростинками
И сдуваю с тусклых бусинок траву -былинку...
Видимо, не только у меня бывает разношерстное настроение
Оно бывает еще у залипающих кнопок। Фиг с вами। Не хотите
пахать। Я все равно будут барабанить по вам। Нравится вам иль нет।
БЫЛО б что печать...
Мне страшно всякий раз брать в руки кисть। Для меня - это мука।
Все внутри сжимается। Страх держит меня в своих цепких объятиях।
Страх, что не поймут, страх, что не понравится преподавательнице।
Хотя она всячески пытается меня раскрепостить। Господи, даруй мне,
утраченную еще в детстве, свободу। Дай мне силы быть верной своей
мечте। Не разменять ее на тщеславные тщедушные ужимки Страха...
В районе десяти лет у меня была проблема: я отказывалась от сладости।
Была ломка। Снимала ее тем, что подносила конфету, разворачивала
и токсикоматично затягивалась тягучего мускуса ароматом। Не всегда мне удавалось
просто затягиваться। Срывалась। Там было десятки раз। Свобода пришла
тогда, когда я спокойно могла разворачивать и даже прикусить -откусить।
в гостях। С искусительно приторной шоколадностью покончено।
Но это просто конфетная дешевая доступная сладость।
Чего же я боюсь? Чего я хочу?
Я хочу успеть сделать то для чего пришла। Давит грузовиком незавершенность।
Мучит видимая конечность в бесконечности।
Боюсь эффекта творческого отката।
Качели, что раскачивают из Бессмертной Красоты в - Мрак।
Мой вестибюляторный аппарат едва выносит , долбающую в виски, амплитуду...
Почему я боюсь взять кисть? Потому что я боюсь себя। Себе я научилась лгать।
Красиво, пошло, разворачиваясь на полном ходу на сто восемьдедесят градусов,
врезаясь в трамплины разочарования। Но картина не лжет। Самый верный способ
понять себя либо другого человека - дать ему разноцветные карандаши...
Так чего же я боюсь или хочу? Увидеть свое отражение, что в силе разрушить представление о себе самой...
С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!
Я пришла в зал и ко мне подошла моя ненаглядная цветовая гамма. Так мне хочется назвать сегодня сыюлю. Мой сладкий малыш, сегодня попросил желтый и белый цвета гуаши для конкурса "Мир с мечтой."
Поедим блинцов со сметаной, наспряженных бабу, и пойдем на базар. Там есть, думаю, и желтый , и белый.
Бумага есть. Запряталась в полах длиннющих штор. Запыленная - формата А-2 и А-1.
Как раз то, что надо.
Мой бетельный орешек, ты окрашиваешь пустоту в коричнево терракотовый цвет основу под ногами, которая преображается в плодородную землю, а небо преображается в лунный камень. Своими
бусинками жгучих глаз ты зажигаешь светильник моей души.
Подкармливаешь ее углеводами просветления дикого ямса и маниоки.
Мой бетельный вануатский орешек, ты любишь дикие острова, любишь
накрываться с головой по ночам и в метро от глаз посторонних.
Я - твое солнышко. Ты - мой каву. Хмельным перцем ты залезаешь в мою голову, когда смеешься, когда озорные огоньки искрятся в твоих
глазенках. Ты даришь мне райский аромат, в которой не могут вклиниться пары Скуки иль Тоски...
Так что же ты на сей раз сотворишь своими тонкими пальцами. Пальцами, в которых кисти танцуют бабочками, что вот только достигли эры "Имаго".
Твое имя неспроста созвучно эре, поспевших к полету, бабочек.
Им-ман-н-н. Иман. Имуля, преобразующий всю мою жизнь в полет за
твоим полетом. Мы порхаем днем бабочками, а ночью - мотыльками.
Мы обжигаем свои крылышки огнем Солнца, светом светосберегающих лампочек.
Ты - чудо, пришедшее в мою жизнь.
Я помню, мой мотылек, 24 марта 1998 года. Ночью болел живот. У меня ты был на 8 месяце на пути к эре "Имаго".
Я ничего не подозревала. Не спала. Ма, опытный детский врач, тоже ничего не поняла. Не хотела,потому что
это было не в срок. К утру отошли воды. Я сказала ма, что мокро. Она не хотела верить. Стало очень больно,
почти невыносимо. Ты уже хотел летать. Мой бетельный орешек...
Шел снег. Зима не хотела уступать свои права. Я не хотела принимать боль, разливающуюся по низу живота.
Мы шли по невероятно длиннющей дорожке к роддому. В приемном покое никого не было.
Врачи были на пятиминутке. Ма, мокрая от слез, в панике стала орать:"Где врачи, епсель-мопсель?"
Началась авральная паника। Чрез пять минут меня положили, чтобы побрить। КАтастрофически не было времени.
У меня шла кровь. Отслойка плаценты. Доступ кислорода был нарушен. Тогда я не знала все эти термины,
но достаточно было посмотреть на лицо ма и понять, что нам обоим: мне и малышу - труба. Я подготовилась к тому, что меня будут резать. В родовой собрался целый консилиум из 7-8 человек. Не помню точно.
Все стояли наготове в стерильных перчатках. Лосев, так звали заведующего отделением, взял простынку и стал жать на живот. Такого я не ожидала. Я ущипнула его. Он разозлился. То ли на себя, то ли на меня. Чего это я не рожаю? Мне не было больно. Я не кричала...
"Здоровая баба, щипаешься, а рожать не хочешь сама". Он угадал. В самую точку. Я хотела, чтоб делали кесарево сечение. Но не тут - то было. Я разозлилась на него настолько, что через несколько минут родила. Я увидела мальчика. Синенького в слизи. Мотылек с махонькими крылышками позади. Меня разрезали, чтобы побыстрее вышло детское место. Я потеряла сознание. Проснулась не знаю через сколько.
Я не понимала: где мое тело. Я чувствовала только голову. Все остальное тело пропало из-за каких-то уколов.
Затем мне было холодно. Трясло. Зубы стучали, как клацающие ножницы. Я закусила краешек негреющего одеяла.
Вечером я ждала сына. Но не принесли.
На второй день увидела. Ты был завернут в полотенце с рисунком Микки Мауса. Темно-синий, бордовый с желтым и белым.
Ты любишь эти цвета сейчас.
Ты любишь их в горах. В синих, в фиолетовых. Бело- красные закаты. Бордовые и желтые лодки.
Мы летаем вместе в полотнах. Без конца спорим : какой оттенок добавить, а какой - убрать. Я мою после работы
искусственные застывшие, потому что не вовремя , кисти. Отмываю пятна, оставленные разноцветными с напылением крылышками, с джинцев и курток, и баек. Настаиваю на том, чтобы ручки мотылька были обработаны после полета вазелином. Потому что будет шелушение и аллергические пятна, с которыми нельзя подниматься ввысь.
Мой бетельный орешек, мой любимый мотылек эры "Имаго", с Днем Рождения!
Поедим блинцов со сметаной, наспряженных бабу, и пойдем на базар. Там есть, думаю, и желтый , и белый.
Бумага есть. Запряталась в полах длиннющих штор. Запыленная - формата А-2 и А-1.
Как раз то, что надо.
Мой бетельный орешек, ты окрашиваешь пустоту в коричнево терракотовый цвет основу под ногами, которая преображается в плодородную землю, а небо преображается в лунный камень. Своими
бусинками жгучих глаз ты зажигаешь светильник моей души.
Подкармливаешь ее углеводами просветления дикого ямса и маниоки.
Мой бетельный вануатский орешек, ты любишь дикие острова, любишь
накрываться с головой по ночам и в метро от глаз посторонних.
Я - твое солнышко. Ты - мой каву. Хмельным перцем ты залезаешь в мою голову, когда смеешься, когда озорные огоньки искрятся в твоих
глазенках. Ты даришь мне райский аромат, в которой не могут вклиниться пары Скуки иль Тоски...
Так что же ты на сей раз сотворишь своими тонкими пальцами. Пальцами, в которых кисти танцуют бабочками, что вот только достигли эры "Имаго".
Твое имя неспроста созвучно эре, поспевших к полету, бабочек.
Им-ман-н-н. Иман. Имуля, преобразующий всю мою жизнь в полет за
твоим полетом. Мы порхаем днем бабочками, а ночью - мотыльками.
Мы обжигаем свои крылышки огнем Солнца, светом светосберегающих лампочек.
Ты - чудо, пришедшее в мою жизнь.
Я помню, мой мотылек, 24 марта 1998 года. Ночью болел живот. У меня ты был на 8 месяце на пути к эре "Имаго".
Я ничего не подозревала. Не спала. Ма, опытный детский врач, тоже ничего не поняла. Не хотела,потому что
это было не в срок. К утру отошли воды. Я сказала ма, что мокро. Она не хотела верить. Стало очень больно,
почти невыносимо. Ты уже хотел летать. Мой бетельный орешек...
Шел снег. Зима не хотела уступать свои права. Я не хотела принимать боль, разливающуюся по низу живота.
Мы шли по невероятно длиннющей дорожке к роддому. В приемном покое никого не было.
Врачи были на пятиминутке. Ма, мокрая от слез, в панике стала орать:"Где врачи, епсель-мопсель?"
Началась авральная паника। Чрез пять минут меня положили, чтобы побрить। КАтастрофически не было времени.
У меня шла кровь. Отслойка плаценты. Доступ кислорода был нарушен. Тогда я не знала все эти термины,
но достаточно было посмотреть на лицо ма и понять, что нам обоим: мне и малышу - труба. Я подготовилась к тому, что меня будут резать. В родовой собрался целый консилиум из 7-8 человек. Не помню точно.
Все стояли наготове в стерильных перчатках. Лосев, так звали заведующего отделением, взял простынку и стал жать на живот. Такого я не ожидала. Я ущипнула его. Он разозлился. То ли на себя, то ли на меня. Чего это я не рожаю? Мне не было больно. Я не кричала...
"Здоровая баба, щипаешься, а рожать не хочешь сама". Он угадал. В самую точку. Я хотела, чтоб делали кесарево сечение. Но не тут - то было. Я разозлилась на него настолько, что через несколько минут родила. Я увидела мальчика. Синенького в слизи. Мотылек с махонькими крылышками позади. Меня разрезали, чтобы побыстрее вышло детское место. Я потеряла сознание. Проснулась не знаю через сколько.
Я не понимала: где мое тело. Я чувствовала только голову. Все остальное тело пропало из-за каких-то уколов.
Затем мне было холодно. Трясло. Зубы стучали, как клацающие ножницы. Я закусила краешек негреющего одеяла.
Вечером я ждала сына. Но не принесли.
На второй день увидела. Ты был завернут в полотенце с рисунком Микки Мауса. Темно-синий, бордовый с желтым и белым.
Ты любишь эти цвета сейчас.
Ты любишь их в горах. В синих, в фиолетовых. Бело- красные закаты. Бордовые и желтые лодки.
Мы летаем вместе в полотнах. Без конца спорим : какой оттенок добавить, а какой - убрать. Я мою после работы
искусственные застывшие, потому что не вовремя , кисти. Отмываю пятна, оставленные разноцветными с напылением крылышками, с джинцев и курток, и баек. Настаиваю на том, чтобы ручки мотылька были обработаны после полета вазелином. Потому что будет шелушение и аллергические пятна, с которыми нельзя подниматься ввысь.
Мой бетельный орешек, мой любимый мотылек эры "Имаго", с Днем Рождения!
Подписаться на:
Сообщения (Atom)